Воспитатель
Очень давно, в общем-то с ранней молодости, как только я впервые почувствовал себя мужчиной, я понял, что мне очень хочется сечь и унижать девушек и женщин. Однако, сами понимаете, не будучи миллионером и не состоя в закрытых клубах, я не имел возможности удовлетворять подобные наклонности. К тому же это мое желание было продиктовано исключительно сексуальными наклонностями, в то время как в жизни, напротив, меня все знали и знают как уравновешенного, спокойного и доброжелательного человека. Жену свою я очень люблю и изменял ей только в исключительных случаях. Живя в большом городе, я бы наверняка не удержался и завел знакомства в сфере подпольного секс-бизнеса, но в нашем поселке всем про всех известно, так что особенно не разгуляешься. Вот так и получилось, что будучи примерным семьянином и зарабатывая на хлеб своим трудом, я был в общем-то доволен жизнью, но в то же время не мог утолить свою тайную и постоянно тревожащую меня страсть.
И вот однажды мне помог счастливый случай.
В соседнем доме, через забор от нас, жила семья, в которой была дочь-старшеклассница. Звали ее Лика. Она была белобрысой и долговязой, одетой довольно неряшливо, хоть и небедно, и с вечно злым выражением лица. Девочка была очень плохо воспитана. Она курила, ругалась матом, бегала по ночным дискотекам и, конечно, уже давно была не девственницей. Впрочем, и девочкой я ее называю лишь потому, что она еще ходила в школу. На самом деле ей уже исполнилось шестнадцать, но в школе она дважды оставалась на второй год. Учиться она совсем не хотела, так же как и выходить замуж. Парни, которые за ней ухаживали, быстро ее бросали, потому что сладить с ней было невозможно. Она была капризной, закатывала своим друзьям скандалы, как будто из желания разозлить и оскорбить человека. Семья была, что называется неблагополучной, отца она не помнила, мать и бабка сами имели склонность к алкоголю. В этой семье был достаток, но деньги уходили то на пьянство, то на пустые и бессмысленные траты. Вмешиваться со стороны в их проблемы никто не хотел, в том числе и я. И вот как-то, когда Лика в очередной раз совершила хулиганский поступок — что-то вроде курения марихуаны в школьном туалете, мои соседки — ее родственницы — явились ко мне для разговора с глазу на глаз. Они рассказали, что дальнейшее образование их дочери под большой угрозой. В очередной раз должен был решаться вопрос ее исключения из школы. Но ее семья очень хотела, чтобы девочка доучилась, и клятвенными обещаниями добилась от школьной администрации согласия потерпеть еще немного. Директору и завучу было обещано, что воспитанием Лики займутся, и что результаты будут наглядно видны уже в самое скорое время.
— Моя дочь так отбилась от рук, что я боюсь, только порка ей и поможет. На вашу помощь последняя надежда, — закончила она свою просьбу.
Я сначала слегка растерялся от этих слов, которая прозвучали очень просто и буднично.
Дело в том, что своих детей я никогда не наказывал ремнем, не применял к ним даже самых легких физических наказаний. Может быть, благодаря также и своим наклонностям… я не хотел, чтобы у меня возникали хотя бы какие-то ассоциации с моими тайными желаниями. Да этого и не требовалось. Они у меня росли умными, вежливыми и добрыми. В общем, воспитывать злую, строптивую и распущенную девчонку мне ничуть не улыбалось, если бы… если бы только я не получал право на совершенно законных основаниях (и более того, с благородными целями) выпороть юную девушку — осуществить свою заветную мечту. Так что я колебался недолго, даже меньше, чем, может быть, ожидалось.
Через час я пришел домой к ликиным родителям. У них был двухэтажный, но маленький дом, спали и обедали они наверху, а комната, где мне предстояло осуществить свою педагогическую миссию, располагалась на первом этаже. Лика, поругавшись со своими , обычно сидела здесь и дулась на весь мир. Надо полагать, и на этот раз она размышляла о том, как противен ей этот домик, и этот сад, и этот поселок, и о том, какой великой кинозвездой или топ-моделью она может стать в будущем.
Когда я, войдя в комнату, подошел к ней и прервал эти грандиозные мечты, сообщив о своем намерении, то встретил неподдельное возмущение вместе с откровенной насмешкой.
— Что-что?! Ты собрался меня пороть? Ты что, обалдел, что ли? Идиот! Придурок! — и тут на меня полился такой поток отборных непристойностей, которых мне ни в одной мужской компании не приводилось услышать разом.
И тут я не выдержал. Конечно, это было непедагогично, но чувствовалось, что уговоры не помогут, а гнев, вскипевший во мне, сам собой получил выход. Я размахнулся и закатил Лике крепкую пощечину. Лика взвизгнула и схватилась за щеку, вытаращив на меня глаза. Не знаю, бил ли ее кто-нибудь из дружков, но что от взрослого мужчины ей не разу не доводилось получать как следует, в этом я не сомневаюсь.
Лика отняла руку, и я увидел, что ее щека ярко пылает и даже, как мне показалось, чуть-чуть припухла. Она вновь приложила ладонь, и по-прежнему молчала, глядя на меня. Потом перевела дух и, может быть, готова была разразиться новым потоком крепких выражений, но я решил опередить ее. Я размахнулся снова, на этот раз левой рукой, и с такой же силой ударил ее по левой щеке.
— Ах ты, мерзавка! Негодница! Бездельница! А ну, снимай штаны! — резко приказал я, сгоряча упустив из виду, что на ней были не джинсы, которые она любила носить, а короткая юбка. И, надо признаться, к моему изумлению, Лика так покорно расстегнула и стянула юбку, как будто делала это передо мной каждый день. Она осталась лишь в маленьких трусиках и короткой кофточке.
— Ложись! — Я понятия не имел, подчинится ли она, но сейчас отступать было уже поздно.
— Куда? — спросила Лика. — Она говорила все тем же неприятным тоном, но своей позой, всеми движениями выражала готовность повиноваться.
— Вот сюда, на стол.
Это был небольшой деревянный стол, на котором девушка во весь рост, конечно, не уместилась бы.
— Как, вдоль?
— Нет, поперек! — я взял ее за руку и заставил принять ту позу, которая и позволяла бы выпороть ее самым естественным образом. Лика сначала встала у края стола, стянула с себя также и трусики, а затем легла на стол грудью и животом. Ее ягодицы оказались в очень удобном для меня положении, и я, не торопясь, начал расстегивать ремень.
В комнате было тихо, и я слышал ее дыхание. Лика не двигалась, не поднимала головы, и я решил приступить. Я занес ремень и несильно стегнул по молочно-белой попке. Я ожидал, что она наконец очнется и вскочит, но как ни странно, она промолчала и только напряглась еще больше. Я хлестнул ее во второй раз, уже сильнее. Молчание. Третий удар оставил на ее ягодицах слабую красную полосу. Кажется, мне все-таки удастся осуществить мою мечту и выполнить свое обещание. Я уже со всей уверенностью продолжал стегать ремнем по ее заднице. Лика вздрагивала каждый раз все больше, потому что каждый раз я бил еще чуть-чуть сильнее, но лишь на пятнадцатом или на двадцатом ударе она издала стон. В остальном она не сопротивлялась, даже не дрыгала ногами, уткнувшись лицом в стол. Я решил дать ей двадцать пять ударов, не очень сильных — мне казалось, что эта порка вообще символическая, что само унижение должно воздействовать на Лику. Когда я окончил, она осталась в той же позе.
— Все? — спросила она.
— Все.
Лика поднялась, отвернулась …и, подтянув трусики, отошла от меня. Я вышел из комнаты, не зная, о чем говорить с ней после порки и понимая, что надо дать ей одеть юбку. С ее родственницами я не перемолвился ни словом. Пока было рано говорить о результатах.
Две недели после этого воспоминания о белых ягодицах Лики, краснеющих под моими ударами, постоянно занимали мою голову. Я думал об этом и днем и ночью, рассеянно отвечал на вопросы близких и испытал немалое волнение, когда увидел мать девушки, вновь зашедшей к нам в гости.
Она рассказала, что несколько дней после порки Лика была как шелковая, но потом опять начала свои прежние выкрутасы. За учебу она так и не взялась и опять нахватала плохих отметок. Вывод напрашивался сам собой… радикальное средство следует применить снова.
На этот раз меня пригласили пообедать за общим столом, так что я мог чувствовать себя не просто воспитателем-экзекутором, но как бы членом семьи, принимающим участие в воспитании школьницы. И разговор за столом шел в основном о поведении Лики. Сама она сидела, почти не принимая участия в беседе, не глядя на своих родственников, выражая всем видом, как ей опостылели их наставления. Но в то же время она несколько раз внимательно взглядывала на меня. Обед закончился. Все поднялись из-за стола и вышли из комнаты. Я взял Лику за руку и повел на первый этаж. Она шла за мной с необыкновенной покорностью, я же показывал свою суровость и делал все неторопливо и внушительно.
На этот раз, пока я снимал ремень, Лика стояла одетая, и только когда орудие наказания было у меня в руке, я велел ей спустить джинсы. И тут Лика удивила меня снова… она отвернулась, сама стянула и трусики, не дожидаясь приказа, а затем стала передо мной на колени, низко опустив голову. Я стоял, расставив ноги, и Лика сунула мне свою голову прямо между ног. Сегодня я уже не сдерживался. Зажав ногами голову Лики, я хлестал ремнем по ее заду со всего размаху, и ягодицы быстро розовели от приливающей крови. Моя воспитанница вновь не пыталась вырваться, хотя громко и протяжно стонала, а затем начала кричать. Я понимал, что мне это ничем не грозит, и только усиливал удары — не помню, сколько их было на этот раз. Теперь я уже знал, что все пройдет гладко, и полностью отдался своему блаженству. Я секу молодую девушку, наказываю ее за дело, мне не надо скрываться, не надо упрашивать ее. Обстоятельства на моей стороне. И я все больше увеличивал паузы между взмахами ремня, растягивая удовольствие.
Несколько последних ударов я нанес уже пряжкой от ремня. Лика взвизгивала громче обычного, но не пыталась вырваться. Напротив, она как будто старалась сдерживать свои крики, чтобы экзекуция не закончилась слишком рано
Мало-помалу наши сеансы, как я их называл про себя, родственницами Лики воспринимались уже без всякого смущения. Соответственно, и я без стеснения развил свою теорию. Я говорил, что у девочки затянулся переходный период, и что лишь строгие меры спасут ее от полной распущенности и моральной гибели. Следовательно, ее необходимо сечь не слишком часто, но сильно. Я встретил полное понимание и просьбу не пропускать ни одного ликиного проступка, с тем, чтобы воспитательный процесс развивался без перерывов.
Я объявил также, что наказание ремнем с пряжкой с той силой, с какой это необходимо для воздействия на Лику, может нанести ей травмы, а поэтому следует перейти на розги. Возражений не было ни со стороны родственниц, ни со стороны Лики, мало того — розги ей тоже больше нравились. Прутьев можно было собрать сколько угодно и на наших участках, и у реки, рядом с нашими домами. Для того, чтобы порка не проходила в походно-полевых условиях, мы договорились считать комнату, где я порол Лику, помещением для экзекуций, а посреди нее поставили деревянную скамью. Теперь Лика могла ложиться во весь рост, а я имел возможность даже привязывать ее за руки и за ноги. Впрочем, это было излишним — Лика ни разу не делала попытки взбунтоваться, и под самыми хлесткими ударами не делала попытки встать. Она кричала, визжала и извивалась, а иногда просила о пощаде или о передышке (первого я не давал никогда, второе — изредка), но не противилась тому, что я делаю с ней.
Постепенно установился такой порядок… я приходил к ним домой раз в неделю, выслушивал рассказ о поведении Лики, сам читал ей нотацию и затем мы вместе отправлялись в комнату для порки. Ее родные стали даже уходить из дому, чтобы меня во время исполнения долга ничего не отвлекало. Если провинность была чересчур ужасной, я выражал желание высечь Лику в тот же вечер, и со мной всегда соглашались. Я чувствовал, что за ее выходками стоит именно желание получить побыстрее и посильнее. Набедокурив, Лика с трудом сдерживалась, чтобы не прибежать ко мне раньше, чем придут ее родители, и не пригласить меня на порку. Меня восхищала возможность делать наказания разнообразными, в соответствии с тяжестью проступка (то есть по всем правилам педагогики). Как правило, Лика получала тридцать — пятьдесят не очень сильных ударов, но бывали и исключения. За грубость по отношению к старшим я порол ее особенно жестоко; несколько раз следы от розог оставались на ее полушариях по неделе и больше, а сразу после такой порки она не могла сидеть и даже пропускала из-за этого занятия в школе. Но поскольку розги действовали на нее благотворно, меня даже просили — с глазу на глаз — сечь сильнее. Я, конечно же, не мог отказать. Не менее интересно было назначать наказания и за мелкие провинности. Иногда, к примеру, я стегал ее по рукам прутьями или крапивой. А один раз поставил в угол на колени. Это ей очень понравилось, а еще больше — случай, когда перед тем, как лечь на скамью, она должна была выстоять в углу полчаса со спущенными трусиками и сложенными за спиной руками. После этого она всегда просила меня ставить ее в угол перед поркой, но я следил за тем, чтобы наказания не превращались в заказные, и делал только так, как мне нравилось. И Лика никогда не возражала мне, более того — моя строгость импонировала ее характеру. Глядя, как она по моему приказу обнажает свои самые интимные части тела, как поспешно, глядя мне в глаза и полуоткрыв рот, принимает унизительную позу, я не мог поверить, что передо мной та самая развязная девица, для которой не существовало ничего святого, которая ругала матом своих родных, издевалась над своими парнями и принимала наркотики. Может быть, именно это ей и требовалось с самого начала? Не знаю. Я не психолог и не сексолог, так что могу говорить лишь о том, что наблюдал собственными глазами.
Конечно,… для такой испорченной девчонки было весьма естественным попытаться меня соблазнить. И несколько раз — что греха таить — мы занимались с ней сексом. Прежде всего она несколько раз попыталась сделать мне минет, но это было в те дни, когда ее родные еще не отлучались из дому, и я опасался, что нас застанут. Что, конечно, основательно подорвало бы доверие к моим педагогическим способностям, и даже могло бы стать основанием для какого-нибудь уголовного дела. К тому же Лика уже давно обжималась с парнями и — как я заметил по следам на ее руках — хотя бы пару раз в своей жизни кололась наркотиками, так что вполне могла страдать какой-нибудь венерической болезнью. Кроме того, я помнил, как долго пришлось практиковаться моей супруге, прежде чем она научилась сосать и облизывать мой член так, чтобы мне это было приятно. Зато теперь, хотя ей уже было за тридцать, она великолепно обслуживала меня. И я не ожидал получить особенного удовольствия от этой девчонки. Но потом, когда мы стали оставаться одни, а доверие между нами переросло в сообщничество, я стал позволять себе и эту милую шалость (я имею в виду обычный секс). Я каждый раз брал с собой презерватив, и если обстоятельства позволяли, то вслед за поркой следовала другая игра. Выпоров Лику, я приказывал ей подняться, ставил у стола — в той позе, в которой отстегал ее в первый раз — клал руки на ее горячие и красные ягодицы и вводил в нее сзади свой член. Пару раз я имел ее обычным способом, но обычно трахал ее в анальное отверстие. Лике это, видимо, тоже нравилось — во всяком случае, она бурно кончала. Моя жена не любит анального секса, а с Ликой я мог не стесняться. Ей было, разумеется, больно, но ведь я только что причинял ей не меньшую боль, стегая розгами по голой коже, так что можно было — для очистки совести — считать и этот половой акт составной частью наказания.
Шли месяцы, учебный год приближался к концу, и мать Лики все чаще говорила мне с благодарностью, что регулярные наказания пошли ее дочери на пользу. Лика перестала баловаться наркотиками и таблетками, стала одеваться скромнее, перестала хамить учителям и даже в школе занималась успешнее. Однако — и это повторялось регулярно весь год — периодически она как будто и опять начинала хватать двойки и прогуливать уроки. Я объяснял это тем, что секу ее недостаточно сильно, на самом же деле догадывался, что Лика ведет себя так, потому что ей снова хочется насладиться поркой. На всякий случай я прибавлял, что даже если девочка ведет себя лучше, это не дает повода смягчить экзекуции, напротив, необходимо закрепить урок и за меньшие провинности назначать не менее суровые наказания.
Незаметно подошли выпускные экзамены. Лика делала успехи, ее родители заговорили даже об институте. Но я с сожалением думал о том, что Лику-студентку я уже не смогу воспитывать за недостаточное прилежание, а стало быть, нам придется расстаться. И вот к сегодняшнему дню я мог считать свою миссию выполненной. Сегодня утром я увидел, как Лика в последний раз в жизни идет в школу, и не смог удержаться от тяжелого вздоха. Весь день с утра я чувствовал себя не в своей тарелке. Умом я понимал, что все складывается так, как и должно быть. Лика окончит школу, превратится в полноправную гражданку, а наши останутся лишь воспоминанием — несомненно приятным для меня и почти наверняка таким же для моей воспитанницы. И все-таки я чувствовал разочарование от того, что все это так быстро кончилось. Перестань, уговаривал я себя. Ты получил от судьбы то, что хотел и даже больше. Твои отношения со взрослой девушкой не могли продолжаться и дальше таким же образом. Это неестественно. А значит, и хорошо, что точка будет поставлена вовремя.
И все-таки мною владела грусть и печаль.
Ну что ж, подчинимся обстоятельствам.
Вернувшись домой, я вышел во двор, чтобы покурить. В доме я никогда не курил, чтобы не повредить здоровью моих домашних. А на этот раз отошел и подальше — к забору. И вдруг услышал разговор двух женщин в соседнем дворе…
— Представляете, все экзамены провалила! Вчера, вместо того, чтоб готовиться, пошла куда-то с подружками, такими же двоечницами, напилась там пьяная, пришла утром в школу — хоть бы сказала, что заболела — нет, так и начала сдавать, и конечно, ничегошеньки не сдала! Второгодница! Что теперь делать, не представляю!
— Всыпать покрепче!
— Да уж не в первый раз. Придется опять хорошего человека беспокоить. Пусть выдерет сегодня вечером, да так, чтоб на всю жизнь запомнила! Ничего-ничего! И потом каждый день будет получать.
Я потихоньку отошел от забора. На душе стало легче. Я не сомневался, почему Лике пришла в голову мысль напиться вчера вечером, и голова слегка кружилась от сознания, что впереди — еще как минимум год строгого воспитания. Не теряя времени, я стал присматривать самые толстые прутья для сегодняшней розги. За провал всех экзаменов Лике полагалась самая жестокая порка, и я заранее обдумывал нотацию, которую намеревался прочитать в присутствии ее родителей…