Про Ежика и Маруську
— Чота холодно стало, — намекнула Ленка Паровоз и выразительно лузгнула очередную семку. Шелуха прилипла к нижней Ленкиной губе, что нихуя не прибавило даме привлекательности, и Ежик поежился.
— Да, блять, холодно, — неуверенно поддержал он беседу, нащупывая момент для включения резкого съебатора, но Ленка, привыкшая брать быка за рога, а мужиков за яйца, прижалась к Ежику якобы погреться, но у самой ладонь уже тискала тощую мущинскую ляжку.
— Худенький, — нежно пробасила Ленка в ухо Ежику, и от ее голоса, за который Ленка и получила свое погоняло, по Ежиковскому позвоночнику пробежал холодный ручеек мурашек.
С неба на происходящий внизу кошмар пялилась своим единственным глазом кругломордая луна.
— Идем ко мне? – предложила Ленка, колыхнув грудьми.
— Да это… Завтра вставать рано, работа… — Ежик вдруг понял, что еще немного – и его выебут. Засунут лицом между двух ведерных сисек и задушат. Сядут сверху и раздавят, или всосут в себя, совершив процесс, физиологически обратный рождению.
Но Ленку Паровоз такая перспектива, видимо, более чем устраивала, и вот уже короткие, наманикюреные лаком «Сияние» ногти скребут жидкую щетину Ежика:
— Идё-оомм… Тебе понравится…
Шелуха с нижней Ленкиной губы отлепилась и мягко пришелестела Ежику на выглаженные брючки.
— А это… У тебя интернет есть? – нашелся вдруг Ежик, откуда-то вспомнив, что лучший способ отвадить женщину – выставить ее технически отсталой дуррой.
Глаза Ленки полыхнули коварным пламенем, она подвинулась еще ближе, почти сталкивая Ежика со скамейки, и ответила:
— Есть…
На следующее утро Костик Ежов, он же Ежик, украдкой выскользнул из Ленкиного подъезда. Утро было уже позднее, все разбрелись по своим заводам и фабрикам, и оттого Ежику хоть немного полегчало на душе. Но уже вечером того же дня, раздираемый страшным подозрением и нестерпимым зудом в области паха, Костик снял штаны в своем прокуренном сортире, подсветил фонариком и…
Между сплющенных тесными трусами волос было явственно видно, как жирная черная вошь деловито обходит свое новое жилище, нимало не смущаясь вниманием к своей персоне со стороны какого-то человечишки.
— Ебанарот, — прошептал в священном ужасе Костик и помчался сей же миг в магазин, дабы успеть до закрытия купить дихлофосу.
Когда же он, зажмурившись в отвращеньи, изготовился было решительной струей прервать недолгий век насекомого, где-
Костик послушно опустил руку. Он, дрожа от возбуждения, натянул штаны и разорвал бумагу, стягивающую пачку денег. Пересчитал – ровно сто купюр. Красота! Костик немедленно снял штаны обратно.
— Эээ… Простите, не знаю, как вас…
— Маруся, — голос чавкал и гнусавил, — чего еще?
— А сколько желаний у меня есть… ну, сколько еще осталось?
— Да пока не выгонишь, чего уж там, загадывай…
— Бабу хочу!
Раздался мелодичный звонок в дверь.
Костик судорожно натянул штаны вновь, зашаркал торопливо тапками к входной двери, глянул в глазок. Перед дверью топталась на месте соседка снизу, Тамара Ашотовна.
— И нахуя она мне нужна? – в ужасе прошептал Костик, сглотнув подступивший к горлу ком. – Я вообще-то Исинбаеву хотел выебать…
— Усы есть, пизду не бреет, жопа волосатая. Мне проще будет перебраться, — отчеканила Маруська.
— Еб твою, как это – перебраться? – шепотом возмутился Ежик, — а я?
— «А я?» — передразнила вошь и строго заметила: — Я – насекомое-паразит, поэтому обязана использовать тебя для своих целей. А цель моя, — Маруська мечтательно вздохнула, — людей посмотреть, себя показать…
— Ну ее нахуй, пусть обратно идет, — потребовал Костик. Тамара Ашотовна за дверью развернулась и пошла прочь от двери, что-то бормоча себе под нос в пышные кавказские усы.