По следам Аполлинера
По следам Аполлинера.
10. Сима, жена управляющего.
Оказавшись в постели, я пытаюсь подумать над этим самым, для меня самым насущным вопросом, что же мне делать. Но в голове был какой-то сумбур: хозяйка и тётушка, их дочери, от кого следует ожидать большего благоприятствования моим планам? Скрывать ли свои ухаживания за ними или, наоборот, действовать открыто, а в случае расспросов и прихвастнуть? Жаль, что нет Жоры, чтобы посоветоваться с ним…
Проснувшись утром, я вспоминаю о беременной сестре управляющего, и думаю, придёт ли она или нет. Услышав, что кто-то поднимается по лестнице и, не сомневаясь уже в том, что это именно она, решаюсь устроить ей представление: откидываю одеяло, вытягиваюсь на спине, задираю подол рубашки и притворяюсь спящим.
Но вместо Дуси появляется другая женщина. Сквозь прищуренные веки вижу, что ей лет 35 и что она ни дурна, ни хороша собой — высокая, худая, со смуглым от загара лицом и чёрными глазами и волосами. Придя к выводу, что её, пожалуй, стоит и употребить, я продолжаю лежать, не шелохнувшись… Наверняка она повидала достаточно пипок, и, стало быть, ничего не случиться, если взглянет и на мою… Жора утверждает, что женщины в таком возрасте наиболее горячи… И кто знает, может, она окажется именно такой и не станет возражать, когда её попросят о подобного рода услуге?
Поставив принесённое ею кофе на столик, женщина оглядывается и замечает выставленное мною орудие. После минутного замешательства на лице её появляется какое-то выражение, в коем наряду с удивлением я замечаю и любопытство и даже какое-то удовольствие. Кашлянув, очевидно затем, чтобы меня разбудить, она подходит к кровати, а я, будто ещё во сне, делаю потягушки, причём так, так что хозяйство у меня торчит уже совсем бесстыдно. Задержавшись на миг, она набрасывает на меня одеяло и говорит:
— Ваш кофе, барин.
— Доброе утро, — отвечаю я, открыв глаза. – Кто вы? И где Дуся?
— Я её невестка… Её сегодня нет, и мой муж, управляющий этим имением, попросил меня заменить её. Тем более что это вообще-то входит в мои обязанности.
— Прекрасные у вас обязанности! – восклицаю я, выскакивая из постели и обнимая её. – Да и сами вы замечательно выглядите!.. Самая красивая здесь…
Пока она слабо протестует, я просовываю руку ей под юбку и обхватываю пальцами её поросшую густой шерстью мохнатку, нащупываю отверстие и просовываю туда палец. Вначале сухая (Жора говорил, что так у всех пылких женщин), щель под его воздействием быстро увлажняется, а клитор твердеет.
— Да что это на вас нашло?.. Вы мне делаете больно… Прекратите! Вдруг мой муж об этом проведает?
— Он что, где-то тут рядом?
— Нет, но вдруг по какому-то делу появится здесь… Да и золовка может заявиться… Хватит!.. Нас сейчас кто угодно может потревожить – ваша мама, хозяйка… Они давно уже на ногах… Лучше сделаем так: я вернусь сегодня вечером, мой муж уедет в Москву на два-три дня…
С этим обещанием я её отпускаю и, облачившись в Жорин халат, сажусь пить кофе, а она принимается убирать мою постель.
— Как вас зовут? – интересуюсь я. – Расскажите о себе.
— Сима.
— А полностью?
— Серафима Сергеевна. С молодости работала у Марии Александровны горничной, а мой будущий жених был лакеем у Константина Константиновича, её мужа. Он был тяжело ранен на войне, контужен, у него отрезали ногу. Хозяева взяли его к себе обратно, а так как управляющего забрали в армию, стал исполнять его обязанности. Теперь у него неплохие сбережения, так что вместе с окладом – его и моим – могли бы жить и сами по себе… Но привыкли к такой жизни, прилепились к Ульманам…
— А где ваше жильё? В деревне?
— Ну что вы! В соседнем доме. Взгляните в окно: верх из пяти комнат хозяева обычно сдают на лето дачникам, только в этом году ни с кем ещё не удалось сговориться; а в полуподвале – мы с детьми …
— И сколько же у вас детей?
— Трое: мальчик 10 лет и две девочки 11 и 13 лет… Вы допили кофе? Ну давайте я отнесу чашку с блюдцем на кухню.
— Итак, до вечера?
— До вечера.
После завтрака я уединяюсь в библиотеке и принимаюсь за чтение мемуаров Казановы. Но это увлекательное занятие прерывается мамашей, тётушкой и хозяйкой, зачем-то заглянувшими туда и выразившими крайнее удивление тем, что я в такую хорошую погоду сижу здесь:
— Почему ты не в купальне?
— А что, надо? – спрашиваю я с глупым видом, лишь бы что-нибудь сказать, и тороплюсь забраться на стремянку, чтобы спрятать заветную книжицу. – Погода, говорите, хорошая? Так я сейчас же собираюсь и бегу на речку…
— Ты опоздал, — напоминает мне маман. — Теперь наше время купаться… Но всё равно, выйди отсюда, нам надо кое о чём обмолвиться.
Я покидаю их, прохожу по коридору, спускаюсь с крыльца, но увидев сидящих на лавочке и о чём-то оживлённо беседующих девиц и Петю, сворачиваю в их сторону и спрашиваю:
— Итак, что будем делать?
— Нас ведут купаться…
— А моё время уже прошло, и я не знаю чем заняться. Пожалуй буду сам с собой играть в разведчики и тайком следить за вами… Так что имейте это в виду, когда окажетесь на речке.
— И откуда же ты будешь за нами подсматривать? – спрашивает Вера.
— Причём, оставаясь нами незамеченным? – добавляет Оля.
— Ещё не знаю. Но у меня есть время, пока наши мамы совещаются, чтобы сбегать окунуться, а потом поискать подходящий наблюдательный пункт.
— Если завтра погода будет такая же хорошая, — говорит Вера, — надо что-то сделать, чтобы наши мамы не смогли пойти с нами купаться…
— Это было бы здорово! Но согласятся ли они отпустить вас одних?
— Попробуем уговорить, — заявляет Оля.
— Ура! – восклицает Надя и обращается ко мне: — А ты, Саша, будешь с нами купаться, учить меня плавать?
— Если мне будет позволено, то с удовольствием! – отвечаю я, целуя её под удивлёнными взглядами Веры и Оли, после чего оставляю их всех.
Спустившись вниз по деревянной лестнице, я раздеваюсь догола, ныряю, переплываю купальню туда и обратно, быстро одеваюсь и через плотину бегом переправляюсь на противоположный берег. Там мне приходится пробираться в таком густом кустарнике, что с трудом удаётся найти местечко, где можно было бы удобно присесть, оставаясь незамеченным, и откуда можно было бы смотреть за тем, что будет происходить в воде и на берегу. Ждать приходится долго. Но вот до меня доносятся голоса спускающихся по лестнице. Когда все они оказываются на покрытой травой полянке, я вижу всех без исключения дам и их дочерей, включая дылду Лику. В таком многолюдии разобрать, кто с кем и о чём говорит, абсолютно невозможно, да и видеть, как идёт раздевание тоже затруднительно: уж слишком высоко по сравнению с моим наблюдательным пунктом оказывается то место, где они начинают располагаться.
И всё же через какое-то время они одна за другой появляются на краю обрыва и начинают спускаться к воде, а некоторые из них, поболтав в ней ногами и убедившись, что она тёплая, входят в неё сначала по колена, потом опускаются глубже, брызгаются, радостно кричат, — и большие тёти и маленькие детки, а хозяйка, присев по горло, кидается в плавь и после дюжины гребков оказывается на этом берегу, встаёт на ноги, чтобы отдышаться, поворачивается и плывёт назад, а потом снова возвращается.
На этот раз она больше чем наполовину выходит из воды, поворачивается к другим и зовёт их к себе. Девочки и Петя не откликаются, целиком занятые пусканием брызг друг в друга, а вот Алина, а за нею тётушка и мамуля (последняя после некоторых колебаний) решаются последовать её примеру. И вот они выбираются по щиколотки из воды и, следя за вознёй оставшихся на том берегу, комментируют их поведение, что-то кричат им время от времени и продолжают беседовать друг с другом, предоставляя таким образом мне возможность с близи внимательно разглядеть и сравнить …фигуры каждой.
Все они были в тесно обтягивающих тело чёрных трико. Но если у хозяйки оно было абсолютно глухим, покрывая не только плечи до самых локтей, но и горло, то у остальных держалось на узких лямках, оставляя открытыми шею и часть груди под нею. Лика и её мать показались мне не только чрезмерно высокими, но и худыми: ни бёдрами, ни бюстом они похвастаться вроде бы не могли, а плечи – несколько угловатыми. Если что и выделялось в их фигурах, то острые лопатки на довольно сутулых спинах.
Правда, когда смотришь на них в профиль, бросается в глаза не только отсутствие заметных выпуклостей, но и изгиб в талии. Тётушка, хотя и почти такого же роста, но обладает статной фигурой, которую несколько портит (сейчас, вспоминая всё это, сознаю), хотя и большой, но почему-то кажущийся плоским зад – не оттопыренный, а малость отвислый. Больше же всего мой взгляд привлекает моя родная мамуля: маленького росточку, но весьма плотная и притом с чрезвычайно округлыми очертаниями во всём: в переходе от шеи к плечам, в самих плечах, в талии и бёдрах. Я себя даже ловлю на маниловской мысли: вот было бы хорошо, если бы к статности Татьяны Николаевны добавить гибкость в талии Марии Александровны и Лики, да ещё бы мягкость очертаний моей родной мамочки.
Вот с ней-то у меня малость времени спустя приключается казус. Когда приходит время обеда, я, выйдя из своей комнаты и побежав по коридору неожиданно натыкаюсь на неё и ещё более неожиданно для меня самого, кидаюсь обнимать и целовать её.
— Что с тобой? – восклицает она, отбиваясь от моих ласк. – Ты что, спятил?
— Дорогая мамочка, ты не знаешь, какая ты красивая! – заверяю я, не прекращая поцелуев.
— Откуда ты это взял? Да и что ты в этом понимаешь?
— Представь себе, понял, когда подсматривал за вами, купающимися!..
— Подсматривал?.. Да ты с ума спятил!.. Как можно?..
— Выходит, что можно… Ухитрился… и убедился, что ты самая-самая красивая!..
Высказав всё это и ещё раз поцеловав, я беру её за талию и веду к лестнице, ведущей на улицу, а когда мы начинаем спускаться по ней, неожиданно притягиваю к себе и снова целую – в губы, шею, выглядывающие из-под верха платья округлости грудей, поддерживая при этом их снизу ладонями.
— Да ты что, с ума рехнулся! – смеясь, пытается она оттолкнуть меня. – Ты хочешь, чтобы мы упали и разбились?.. Что это на тебя нашло?..
— Я вспомнил, как ты меня целовала всего, когда купала меня, маленького…
— Эко чего вспомнил!.. Да перестань же!..
Внизу кто-то хлопает дверью, я получаю от маман такой сильный толчок, что с шумом, перескакивая через ступеньки, пролетаю лестничный пролёт и оказываюсь перед… Ликой, удивлённо взирающей на меня и на спускающуюся вслед за мной маман, раскрасневшейся и с горящими глазами. Этот её недоумённый взгляд я чувствую на себе в течение всего обеда.
Не зная, что он может означать, я чувствую себя довольно неловко и, чтобы скрыть это, то и дело за надобностью и ненадобностью обращаюсь то к маман, то к Кате, сидящими по обе стороны от меня, касаясь при этом то локтя, то, опустив ладонь под стол, бедра каждой из них.
Когда, покончив с едой, я поднимаюсь со стула, маман спрашивает меня:
— Ты куда сейчас?
— В библиотеку.
— Что-нибудь интересное читаешь?
— Да.
— Купера или Майн-Рида?
Я наклоняюсь над ней и, опёршись одной рукой о спинку её стула, а другой – о мягкое бедро, шепчу на ухо:
— Нет, Казанову и Мопассана!
И убегаю.
Однако и на сей раз погрузиться в ночное приключение юного Джакомо с двумя подружками его возлюбленной Анджелы мне не удаётся. Дверь открывается, и входит… Лика. Я, словно застигнутый врасплох воришка, моментально закрываю томик, собираясь вскочить, чтобы поставить его на место, но она удерживает меня на месте и спрашивает:
— Так это правда?
— Что? – в свою очередь спрашиваю я, неудачно пытаясь не дать ей взять книжку из моих рук.
— Лидия Сергеевна настолько оказалась поражена тем, что услышала от вас, что поделилась этой новостью с нами…
— С кем это, с вами? С Верой и Олей тоже?
— Ну, я уверена, Вере с Олей имена Казановы и Мопассана ещё ничего не говорят.
— А что они говорят вам?
— Ничего хорошего.
— А вы читали их?
— Зачем? И мне удивительно, как можно в руках держать такую грязную вещь?
— Но это не я сюда её принёс … Как, по вашему мнению, она здесь могла очутиться?
— Не знаю.
— Я уже спрашивал об этом вашу маму…
— И что она сказала?
— Что наверно это было увлечение её старшего сына.
— Саши? Не может быть!
— Почему же? Чтение очень завлекательное… Начнёшь – трудно оторваться… Да вы попробуйте сами!
С этими словами я опускаю томик в карман её. К моему удивлению, Лика не возражает, только произносит, покачивая головой:
— Вот уж не думала… Такой маленький и уже такой испорченный…
— Это вы обо мне, или о моём тёзке и вашем брате?
— Что с него взять? Его уже нет в живых…
На глазах у неё выступают слёзы, она пробует усушить их, отвернувшись от меня, а я, дотронувшись до её плеч, говорю, как бы в утешение:
— Да, жаль, что нам с моим братом не довелось с ним быть знакомыми. Думаю, человек он был не просто жизнерадостный, а любвеобильный, и общение с ним было бы весьма и весьма любопытным…
И совсем уж осмелев, я разворачиваю её лицом к себе и пытаюсь д
— Что вы на меня уставились своими наглыми очами? — продолжает вопрошать она.
— Заворожен, — нахожусь, что ответить, я, беря её за руку. – Не могу оторвать их от вас!
— Это что же такого вы во мне необыкновенного приметили?
— Не пойму, то ли вы пылаете праведным негодованием, то ли вас снедает нездоровое любопытство…
— Любопытство, да ещё нездоровое… Ну и воображением наделила вас природа!
— Вы правы, Мария Александровна, именно воображение подвело меня сейчас с вашей дочерью…
— Вот как? Это любопытно!…
— Вы прелесть, Мария Александровна! – восклицаю я и покрываю поцелуями её запястья. – Мы с вами родственные души!… Но я ещё маленький и неопытный, и моё любопытство в случае с Ликой, вполне допускаю, приняло такие формы, что она приняла это за нечто непозволительное…
— И даже оскорбительное… Не так ли?
— Может быть и так…
— А в чём конкретно это проявилось, вы можете сказать…
— Попробую, хотя мысли мои путаются… Вы знаете, что я тут читаю книжки, которые вы считаете вредными, но которые будят воображение…
— Вот как? Представляю, в каком направлении оно может развиваться!.. Чего уж тут хорошего?
— Как сказать… Во всяком случае приятное чтение… И вот, начитавшись всего этого, я хочу представить себя, какие приключения случались с людьми, которых я знаю и как бы они повели себя в подобном случае со мною…
— Это кого же вы имеете в виду из тех, кого знаете?
— Да всех, кого только в данный момент вижу! Только что это была Лика, а сейчас …– вы!
— Ну это уж совсем… не знаю, как выразиться, — ни в какие ворота не лезет…
— До ворот ещё далеко, хотя я и об этом мечтаю… И о калитке тоже… Но был бы счастлив для начала, чтобы мне кто-нибудь разрешил посмотреть в окошко на свои любовные радости и таким образом сравнить прочитанное с настоящим…
— Чем больше я вас слушаю, тем больше поражаюсь… И больной фантазией и… Где это видано, чтобы… Даже слов не могу подобрать… Вы похожи на человека, про которого говорят: его гонят в дверь, а он лезет обратно через форточку… Что с вами делать?
— Ничего! Только поцелуйте меня, дорогая Мария Александровна!
— Обойдётесь! Читайте своего Казанову, а я пойду по своим делам.
Вечером, хорошо поужинав и попросив у хозяйки разрешения взять с собой сластей, я удаляюсь к себе и начинаю ждать, когда весь дом уснёт. Наконец, моя дверь открывается и входит жена управляющего. Моё сердце заколотилось. Я целую её, причём засунув язык ей в рот. Она отвечает тем же. Однако, увидев, что я принимаюсь скидывать с себя одежды, говорит:
— Не спешите!.. А то возбудитесь и выстрелите словно из пушки по воробьям… Запрём сначала дверь… Вот так!
Я следую за ней, мну её груди, пытаюсь достать до промежности…
— Погодите же! Дайте мне раздеться!.. А ещё лучше будет, если вы сделаете это сами… Начните с рубахи… Или нет, дайте я сама скину юбку… Куда её положить?
— Да вот, на стул… Или на его спинку…
— Повешу лучше на спинку кровати… Идёт?
Я киваю головой и, продолжая неотступно следовать за ней, высоко поднимаю подол её рубахи. Она поворачивается ко мне, и настаёт очередь удивляться упругости её грудей, не очень больших и с редкими чёрными волосиками вокруг ореолов. Приподнимаю её сиськи, но рассмотреть их не даёт опустившаяся ткань рубахи.
— Пустите! – говорит она и, скрестив руки на подоле рубашки, тянет её вверх через голову.
И теперь, когда она оказывается полностью раздетой, я замечаю, что гостья моя вовсе не худа, как мне показалось первоначально, и что она вполне в теле. Чёрные волосы покрывали лобок и поднимались до пупка. Густыми, как у мужчины, волосами заросли и её подмышки.
— Приляжем? – предлагает она и делает несколько шагов от спинки кровати к середине одного из её краёв.
С восторгом взираю я при этом на её задницу, на плотно смыкающиеся друг с другом пикантные ягодицы. Присев рядом с ней, я устремляю пальцы к губам вокруг её щели и обнаруживаю, что они слегка раздулись, а клитор уже отвердел. Должно быть, она подмылась, поскольку там ничем не пахло.
— А вы что, так и останетесь в рубахе? – спрашивает она, опускаясь на спину.
Я моментально скидываю свою сорочку и набрасываюсь на красотку, которая ритмично задвигалась, когда я принялся энергично тереться своим колышком о её живот. Но малость спустя она заявляет мне:
— Всё это не так делается!.. Встаньте-ка…
— Но зачем? – недоумеваю я.
— Я хочу увидеть вас во весь рост. Можно?
Но когда я поднимаюсь, она задирает ноги, открыв волосатую промежность до самого зада. Я тут же наклоняюсь, чтобы просунуть туда палец и какое-то время выжидаю. И когда губы набухают, выпрямляюсь, чтобы вонзиться туда. Но Сима опять смеётся и говорит:
— Нет, не так. Ложитесь на постель. На спину.
Я, попросив её называть меня на «ты» и обещав сам тоже говорить ей «ты», делаю, что мне велено, а она забирается на меня сверху, предоставив моим глазам всё своё роскош¬ное тело, и просит:
— Поиграй с моими сиськами!
А сама обхватывает мой член, некоторое время водит им вдоль своей щели.
— Я понимаю, тебе не терпится, но не торопись… И обещай мне в меня не кончать!.. Уговорились?… Ну тогда ладненько!
И с этими словами она резко всаживает мой хоботок внутрь до самых тестикул и с превеликим пылом принимается гарцевать на мне.
— Ну, как тебе это?
Мне-то от такой лихой езды стало даже несколько больно, но я молчу, продолжая тискать её груди.
— Только умоляю тебя, не спускай в меня! – чуть ли не кричит она, сама в то же время кончая.
Я это понял, почувствовав, как из её нутра выделяется горячая жид¬кость. Она застонала, а глаза её закатились. То же самое вот-вот должно было произойти и со мной, но не тут-то было. Сима, наверно, заметила это, ибо живо вскакивает и голосом, еще дрожащим от наслаждения, умоляет:
— Сдержись, мальчик!.. Побереги мою пиздёнку!.. Я знаю некий способ, который доставит тебе удоволь¬ствие и не сделает меня беременной.
С этими словами она поворачивается ко мне задом, а затем, склонившись, берёт мой член в рот. Наслаждение становится таким сильным, что моё тело словно сводит су¬дорогой. Я соображаю, что мне следует поступить так же, как она. Мой язык проникает в её лоно, и я пробую вылизать женскую смазку, напоминав¬шую по вкусу сырое яйцо. Ей наверно это тоже пришлось по вкусу, так она ещё энергичнее принимается обрабаты¬вать языком головку, одной рукой сжи¬мая член, а другой щекоча мне тестикулы и зад. А когда её рот забирает меня на всю возможную глубину, все самые потайные уголки её тела оказываются у меня перед глазами, и я, обхватив её бедра, просовываю язык в заднюю дырочку. И тут я едва не лишаюсь чувств от наслаждения и кончаю ей в рот…
Когда я прихожу в себя после мгновенного оргазма, то вижу, что жена управляющего лежит ря¬дом со мной, укрыв нас обоих одеялом, и ласкает меня, а, заметив, что я открываю глаза, обнимает, целует и говорит:
— Спасибо!
— За что?
— За удовольствие, которое мне доставил!
После чего интересуется:
— Делал ли ты уже что-то подобное?
— Нет, — сознаюсь я.
— Ты хочешь сказать, что вообще ещё никого не ебал? Прости за это слово. Я хотела сказать, что я у тебя первая женщина. Так?
— Нет, не первая, но так, как с тобой, я не пробовал.
— Ну и как?
— Сознаюсь, что сегодня получил гораздо боль¬ше удовольствия, чем вчера.
— А с кем ты был вчера? Сознавайся!
— С Дусей…
— С моей золовкой?… Ничего себе!.. Так она ж беременная!.. Её живот не помешал?
— Ничего обошлись…
— Так ты был не один с ней?
— Как тебе сказать? Вчера один, а третьего дня вдвоём…
Сима только качает головой в задумчивости, а я, в свою очередь, спрашиваю:
— А почему ты не позволила мне спустить туда… в эту самую?
— В пизду что ль?
— Ну да, раз уж всё равно за¬мужем…
— Как раз поэтому, — отвечает она. — Мой муж – инвалид и по этой части, не может и сразу бы заподозрил, что я ему изменяю. Ах, боже мой! Сколько мне пришлось с ним вытерпеть!
— Расскажи мне обо всём.
— У него встаёт только тогда, когда излупит меня в кровь.
— И ты позволяешь ему?
— А что делать? Привыкла. А если он делает это только по жопе, да не палкой или розгой, а рукой, то скорее достав¬ляет мне удовольствие, чем причиняет боль. Осо¬бенно его возбуждает, когда у меня месячные. Да и мне тоже приходилось отвешивать ему пятьдесят или даже сто ударов, прежде чем он сможет поторопиться и засунуть мне свой полустоящий…
— Хуй.
— Ну да, хуй… Но он тут же спускает!.. Приходится и лизать… Вот тогда у него стоит во всю!.. Но все эти подробности слишком неприятны.
— А лизать тебя тоже он приучил?
— Как бы не так!.. Твой тёска, Александр Константинович…
— Хозяйский сын?
— Да, старший и к сожалению покойный… Вот уж был кобель кобелём!.. И кого он тут только не… Всех девок перепортил!… Ту же Дусю, например… А летом за дачницами ухлёстывал… И ведь не было ему отказа ни от кого!.. Что говорить про меня? Только головой кивнёт, и бегу, сломя голову!.. Мы особо-то не скрывались, так что муж знал обо всём и бил меня смертным боем…
Этот удивительный рассказ пробуждает в моем хуёчке животные инстин¬кты. Серафима Сергеевна ускоряет это возрождение, щекоча мне яйца. Я, в свою очередь, сжимаю рукой её пизду, и ощущаю, как она разбухла …от наслаждения, разбухла настолько, что стала тесной.
— А ну-ка, повернись ко мне боком, — велит она и скрещивает свои ноги над моим задом. – Так приятно?
— Очень, — соглашаюсь я, принимаясь сосать её груди.
Она засовывает палец мне в заднюю дырочку, я делаю то же. Мой хуёк проскальзывает в её пизду, и я начинаю ритмично толкаться вперёд, как раньше. И не перестаю сосать её груди. Мой палец двигал¬ся туда-сюда в заднице, вздрагивающей от этого проникновения. Вскоре Сима с воплем кончает ещё раз. Но при этом сжимает, протянув руку сзади, мои яйца так сильно, что я вскрикиваю.
— Что, больно? – с тревогой спрашивает она.
— Лучше вылижи меня ещё раз, — предлагаю я.
Чтобы приласкать меня языком, она опять склоняется лицом к кровати так, что зад её предстаёт передо мной во всей красе.
— А туда сможешь? – спрашивает она, становясь на колени так, что зад оказывается на весу, затем смачивает слюной указательный палец и просовывает его в заднюю дырочку. К моему удивлению, без особого труда просовывается туда и мой хуёк.
— Ну как? – для вежливости спрашиваю я, чувствуя, как при каждом толчке мои яйца ударяются о её пизду.
— Здорово! – говорит Сима. – Но будет приятнее, если ты обхватишь одной ру¬кой мою письку, а второй сожмёшь сиськи.
Чувствуя, что вот-вот кончу, я, было, подаюсь назад, но мускулы её задницы смыкаются вокруг голов¬ки, и я выплескиваю сперму внутрь. Одновременно начинает непроизвольно дёргаться и ахать и жена управляющего.
— Этому тоже научил тебя мой тёзка? – интересуюсь я.
— Нет, то мой мужик. И мне это совсем не нравилось. Ведь так больно! Не знаю, что такое сегодня на меня нашло… Сама вдруг захотела… Правда, вначале было довольно больно. Словно девственности меня ты лишал. Но чем дальше, тем больше удовольствия получала и, чувствуя, как твой хуёк твердеет там, вновь ощутила такой при¬лив наслаждения, что кончила ещё раз, одновременно с тобой. Но на сегодня, пожалуй, хватит.
— Раз хватит, значит хватит, — соглашаюсь я.
— Да и с тебя, поди, достаточно? — улыбаясь интересуется она.
— Пожалуй, — снова соглашаюсь я и предлагаю ей сладо¬стей.
— Александр Константинович обычно приглашал меня выпить с ним по рюмочке ликера. Но где ж его теперь взять? Сухой закон!…
— А самогон?
— Ну, этой отравы в деревне завались. Но зачем травить себя? А мужики и бабы пьют больше с горя… Ну да ладно, сладенький ты мой, давай прощаться.
— До завтра?
— Если мужик мой не вернётся… Спокойной тебе ночи!
— Спокойной ночи! – повторяю я, и тут же засыпаю.
По следам Аполлинера
По следам Аполлинера.
12. Поездка в Москву — горничная
Дома я оказываюсь к вечеру. Швейцар, приветствуя меня, сообщает:
— Николай Иванович пришли-с и вскоре ушли-с, сказали в театр. А горничная ваша, Ульяна, должна быть дома. К ней только какой-то молодой человек пришёл, я его уже не раз видел, братом её называется.
Бегом, перескакивая через ступеньки, поднимаюсь на свой этаж и звоню. Ни ответа, ни привета. Звоню ещё и ещё. Наконец, слышу, как к входной двери приближаются шаги и горничная спрашивает:
— Кто там?
— Это я, Уля, открой!
— Ах, это вы, Саша, я сейчас… Простите, что замешкалась…
Дверь открывается, и я вижу нашу горничную с испуганным лицом, в растерянности одёргивающую на себе платье и передник.
— Ты не одна, что ли? – спрашиваю я её.
— Да, — односложно отвечает она.
— Разве у тебя есть брат?
— Есть, но не в Москве…
— А кто же тогда у тебя?
— Жених…
— Ах, вот как… тогда прости, что помешал вам…
— Да что вы, барин!.. Проходите к себе… Я сейчас вам что-нибудь на ужин приготовлю. Поди, проголодались?
— В каком-то смысле да, — весело соглашаюсь я и иду в свою комнату.
Уля пропускает меня и ныряет в свою каморку, где, очевидно, и находилась до моего прихода со своим женихом, а минут через десять стучит в дверь и приглашает в столовую.
— Так у тебя есть жених, — интересуюсь я, принимаясь за еду.
— Да как вам сказать… Вроде бы обещает жениться…
— И ты тогда уйдёшь от нас?
— Не думаю, что это произойдёт скоро…
— Почему?
— Его посчитали уклоняющимся от воинской службы. В газетах помещён их список… Он действительно работал у своего отца на мебельном складе конторщиком или приказчиком, а с началом войны пошёл на артиллерийский завод. Теперь его заберут в армию… Вот он и пришёл рассказать об этом…
— И привёл при этом в сильный беспорядок твоё платье, — не без ехидства замечаю я. – Он уже ушёл?
— Да, я сразу же отослала его.
— Он часто тебя навещает?
— Обычно мы с ним встречаемся по выходным и ходим в кинематограф. А здесь он бывает редко.
— Когда нас никого не бывает?
— Я всё собиралась сказать Лидии Сергеевне, но не успела…
— Ты меня прости, Уля, за это любопытство. За четыре дня, что я провёл на даче, со мной столько разного приключилось, что я теперь совсем другими глазами смотрю на каждую женскую особу, будь то моя маман или Катя… А вот теперь и на тебя тоже…
Горничная молчит, непонимающе глядя на меня. Замолкаю и я, не зная, как продолжить разговор в нужном направлении…
— Да садись ты рядом! – наконец, предлагаю я.
— Не положено, барин, — отвечает она, отклоняя протянувшуюся к ней мою руку.
— Ну хорошо, расскажи мне что-нибудь о себе!
— Да что рассказывать-то?
— Откуда родом, где родители и чем занимаются, как попала к нам?
— С Рязанщины я. Отец крестьянствовал, потом работал на фабрике в Зарайске. Я, как старшая, помогала матери в деревне с остальными детьми, а их она нарожала 8. Когда подросли два первых последыша, меня забрал к себе отец, устроилась горничной, затем переехала в Коломну, а оттуда – сюда…
И снова наступает тягостное молчание. Решаюсь прервать его таким вопросом:
— Ты разрешаешь своему жениху целовать тебя и делать другие вольности?
— Ну что вы, барин, как можно?
— Что значит «как можно?» — говорить об этом или делать?
— И то, и то…
— А если что-то одно? Допустим, не говорить, но делать?.. Ты же не откажешь мне, если я сейчас тебя попробую поцеловать?…
— Вы уже поели? – вместо ответа спрашивает она, берёт со стола тарелку и чашку и спешит на кухню.
Я поднимаюсь и следую за ней. Она стоит у раковины и моет посуду. Подхожу к ней сзади, беру за мощный торс, говоря:
— Да погоди ты, Уля, успеешь этим заняться…
И, просунув обе руки ей подмышки, обхватываю ладонями груди.
— Нет, нет, — возражает испуганно она. — Нельзя так… посуда же грязная!..
Но не противится, когда я закрываю кран с водой и усаживаюсь вместе с ней на стоящей рядом кушетке.
— Ох, барин, ну разве можно? – произносит она, делая не очень энергичные попытки увернуться от моих объятий и поцелуев.
Я нагибаюсь, чтобы схватить подол её юбки, но в этот момент она так резко меня отталкивает, что я, потеряв равновесие, оказываюсь на полу у её ног. Не успеваю я сообразить, как реагировать на эту неожиданную контратаку, как вижу её, с исказившимся от страха лицом, на коленях рядом со мной.
— Ох, барин! – всхлипывает она. – Что же я, дура эдакая, наделала?.. Вы, поди, сильно ушиблись?.. Простите меня!..
И, склонившись надо мной, начинает меня целовать. Сразу оценив преимущества сложившейся ситуации, я тем не менее не могу сообразить, как ей воспользоваться. И, не найдя ничего лучшего, чуть завывая (как бы от боли), на четвереньках начинаю двигаться из кухни в коридор. А затем в ванную. Она, причитая, следует за мною, но у входа останавливается перед запертой мною изнутри дверью.
— Сашок! Санечка! Что с вами? – слышу я её взволнованный голос.
Я открываю кран с водой, разоблачаясь и отвечаю:
— Не знаю… Болит!..
— Что болит?.. Откройте дверь!.. Дайте я взгляну…
Обдав всего себя, уже обнажённого, водой из-под крана, я открываю дверь, беру в обе ладошки свой хоботок и говорю:
— Кажется, пипка… Взгляни!..
Всё ещё полная испуга и не подозревая подвоха, Уля устремляется ко мне и, наклонившись, берёт этот самый предмет из моих рук в свои… Эффект был потрясающий: находившийся до того в полутвёрдом состоянии, он моментально вскакивает, увеличивается в объёме и твердеет. Горничная остолбевает, а я, не выдержав, дико смеюсь.
— Да ну вас! – в сердцах говорит она, отдёргивает руки и устремляется вон.
— Куда ж ты? – кричу я, устремляясь за ней.
Вбежав на кухню, она кидается на кушетку и, обхватив лицо ладонями, причитает:
— Да что же это такое?.. Как был маленьким безобразником, так им и остался!.. Ни стыда ни совести!..
— Но у меня действительно болит! – настаиваю я, пытаясь опять всучить ей свою вещичку. – Потрогай… Разве это нормально, что так вспухла?..
— Идите к себе и ложитесь под одеяло… Я сейчас приду к вам…
— И посмотришь?
— Быстрее, вам говорят…
Я бегу в свою комнату, разбираю постель и укладываюсь на спину.
— Накрылись? – слышу я её голос в коридоре. – Если нет, я не войду к вам.
Приходится выполнить это условия, но как только она берёт стул, придвигает его ко мне и садится, откидываю одеяло и, указывая ей на свой торчащий вверх стручок, произношу:
— Вот!…
— Что «вот»? – переспрашивает она.
Но не противится, когда я беру её пальцы и возлагаю их на предмет нашего разговора.
— Я не умру, Уля? – с деланной тревогой задаю я ей вопрос.
Теперь наступает её черёд громко и весело смеяться.
— От этого ещё никто не умирал, поверьте мне, — успокаивает она меня, не только не отстраняя своих пальцев от моего хоботка, но и слегка поглаживая его.
— А почему же он тогда так разбух?
— Спросите у Жоры, он в этих делах разбирается…
— Но его же нет, а мне интересно… Скажи, а когда я совсем был маленьким, ты помогала моей мамуле мыть меня?
— Конечно…
— И, значит, видела уже меня голого?
— Ещё бы, но тогда у вас ничего такого увидеть нельзя было тут!
Произнося последнее слово, она слега трясёт мой отросточек.
— А почему моя писька отличается от письки Кати и Нади?
— Откуда тебе знать это?
— Видел. И не только у них… А у тебя можно взглянуть?
И кладу руку на то место, которое желал бы увидеть. Ответа я получить не успеваю: раздаётся дверной звонок.
— Бог ты мой! – восклицает Ульяна и вскакивает. – Кто бы это? Неужто Николай Иванович?
— Да из театра рано, вроде бы, — соглашаюсь я.
— Пойду открою, — говорит она и выходит.
Но тут же возвращается, кидает мне одежду, оставленную …мною в ванной, и снова уходит. Через две-три минуты появляется опять и сообщает:
— Приходили напомнить, что с воскресенья начнут разносить избирательные карточки… Выборы ведь скоро… Гласных будем выбирать в думу городскую.
— А когда сами выборы?.. Садись!.. Чего стоишь? Не бойся!
— В следующее воскресенье… Прикройтесь одеялом…
— Как бы не так!.. Потрогай ещё, пожалуйста!.. Значит все взрослые приедут сюда… Вот уж мы там без них позабавимся!
— С Катей и Надей?
— И с Верой! А у неё там подруга Оля – дочь хозяйки. Есть ещё одна дылда, но за ней увивается Жора.
— Ну, ещё бы, чтобы Жора да за кем-нибудь не увивался!
— А за тобой он не приударял?.. Сознайся!..
— Да за кем он только не приударял! Даже за Татьяной Николаевной, тёткой своей… Причём у меня на глазах!..
— И что ты видела?
— Всё, что можно, видела!..
— Ревновала, небось?
— Обидно было…
— Я тоже им обижен… Ко мне сегодня вечером обещала придти жена управляющего, чтобы дать мне возможность соединить мою письку с её и почувствовать, какое удовольствие от этого происходит. Я сдуру похвастался перед Жорой, а он не нашёл ничего лучшего, как послать меня в Москву вместо себя, чтобы самому с ней позабавиться. Ужасно хочется как-нибудь отомстить ему… Давай?
— Это как?
— Сделай со мной всё то, что у тебя на глазах Жора творил с тётушкой и что наверняка сейчас творит с женой управляющего!..
— Но вы же малы ещё для этого!
— Я, мал? А то, что ты держишь в своих руках, разве уж так мало?.. Намного меньше чем у Жоры?
— Да, пожалуй…
— А у твоего жениха?
— Мне он в таком виде, как вы или Жора, не показывался…
— Но как же вы?..
— А вот так!.. Не всё же вприглядку…
— А как лучше?
Вместо ответа она продолжает сучить пальцами вдоль моего хоботка, наконец берёт его в ладонь и, сильно сжав, начинает так дрочить, что мне становится не в мочь, и я, то ли от боли, то ли из страха тут же кончить, резко отстраняю её руку, а свою просовываю ей под подол. Она сжимает колени и не пускает её дальше.
— Почему? – спрашиваю я её.
— Николай Иванович может вот-вот возвратиться…
— Ну и что?
— Вы знаете, как я перепугалась, когда вы позвонили?.. А Николай Иванович звонить не будет, у него есть ключ… Представляете, что сделает он, увидев такое непотребство? Да выгонит тут же меня… Вы этого хотите?
— Ни в коем случае!
— Тогда позвольте мне встать и уйти, пока не поздно…
— Но ты придёшь потом?
— Потом будет суп с котом! – весело отвечает она, скрываясь в коридоре.
Через оставленную открытой дверь до меня то из столовой, то из кухни доносятся её шаги и звон переносимой, моющейся и убирающейся посуды. Я хочу, было, встать и побежать к ней, чтобы ещё раз предстать перед нею в виде Адама. Но опасение, как бы не предстать в таком виде и перед глазами отчима, удерживает меня от подобного намерения. Можно, конечно, и одеться, но тогда, мне кажется, я лишусь важного преимущества в случае, если мои контакты с горничной возобновятся. Так что ничего другого не остаётся, как лежать и ждать. Жаль только, что не взял с собой почитать чего-нибудь из библиотеки Ульманов.
Тогда бы время ожидания, несомненно, было бы веселее, да и побежало бы быстрее.
Возвращение отчима затягивается, горничная носа ко мне не кажет, а я маюсь от безделья в постели, пока очи мои не смыкаются. А будит меня Уля уже утром:
— Николай Иванович уже завтракают и интересуются, как ваше здоровье. Вы будете вставить?
— Да ещё поваляюсь…
— Так и передать?
— Да, скажи, что мне малость нездоровится…
Перед уходом отчим сам заглядывает ко мне и, ещё раз поинтересовавшись моим здоровьем и тем, как все отдыхают на даче, разрешает мне понежиться ещё чуток в постели, обещая позвонить через часик-другой, чтобы попросить о помощи в деле, ради которого меня прислали в Москву.
— Как быть с завтраком? – спрашивает минуту спустя горничная. – Будете в столовой кушать или..?
— Или, или! Неси сюда!
— Сейчас… Только вам всё равно надо одеться!..
— Как бы не так! – возражаю я и, выпроставшись из-под одеяла, усаживаю её рядом с собой, обнимаю и целую. – Я всю ночь не спал, думая о том моменте, когда ты придёшь ко мне снова.
— Да я заглядывала пару раз, смотрю – спите.
— Чего ж не разбудила?
— А зачем?
— Чтобы возобновить ту приятную беседу, что мы вели вчера…
— Да что это за бес в вас вселился? – восклицает она, отбиваясь от моих попыток задрать ей юбку.
Попытки эти приходится прервать и потому, что раздаётся звонок в дверях. Я думал, что это отчим вернулся, что-нибудь забыв. Но в коридоре слышится женский голос, я слышу, как упоминаются имя Жоры, и догадываюсь, что это наверно заявилась его невеста. Постучавшись в мою дверь и приоткрыв её, Уля сообщает:
— Пришли Елизавета Андреевна, спрашивают вас.
Чертыхаясь, я одеваюсь, и выхожу, чтобы поздороваться с гостьей. Она кидается ко мне со словами:
— Саша! Вы не представляете, в каком я отчаянии! Мы договорились с Жорой проехаться сегодня по магазинам. Но протелефонировав пораньше утром, я узнаю от Николая Ивановича, что он не приехал, а прислал вместо себя вас… Вот я и явилась за вами…
— Но у меня дела!..
— Какие?
— Самого разного свойства. И мне хотелось бы побыстрее с ними справиться, чтобы уже сегодня уехать.
— Ну, Саша! Вы не должны быть таким жестоким с невестой своего брата!
Она подходит ко мне, обнимает и целует меня, отчего я сразу же размягчаюсь:
— Ну, ладно! Так и быть. Только дайте мне время позавтракать. Может быть, разделите мою трапезу?
— Нет, я уже поела, но посижу и подожду.
Она садится рядом со мной, и как только Уля выходит из столовой на кухню, снова обнимает и целует меня:
— Какой вы милый и обходительный мальчик!
— Может быть, милый и обходительный, но уже не мальчик! – отвечаю я, в свою очередь обнимая и целуя её.
— Как это не мальчик? — спрашивает она недоумённо.
— Точно также, как, я полагаю, и вы уже не девушка!
— Откуда вы это можете знать?
Краска покрывает всё её лицо, и она отталкивает меня от себя. И делает это во время, ибо в столовую входит Уля, неся на подносе яичницу, чай и булочку с маслом. Поставив всё это на стол, она поворачивается и удаляется, а моя будущая невестка впивается в меня глазами и повторяет вопрос:
— Откуда?
— Да что я, не знаю своего брата, что ли? – нахожусь с ответом я.
Она молчит, молча следя за тем, как я поглощаю пищу, и сидит, нахохлившись. Затем, говорит, надув губки:
— Вы плохой мальчик!
— А раз плохой, может, и надобность в моих услугах отпадает?
И, имея в виду перспективу возобновления «беседы» с Улей, продолжаю:
— Я с удовольствием пойду полежу ещё часик-полтора, которые имеются в моём распоряжении.
— Нет, нет! – спохватывается она. – Забудем этот инцидент!
И кидается снова обнимать и целовать меня. Я отвечаю ей тем же и даже осмеливаюсь, правда, будто случайно, в поисках опоры, положить руку ей на коленку. Она или делает вид, или на самом деле не замечает этого. Даже тогда, когда эта рука, чуть отстранившись, касается её снова, но на сей раз гораздо выше. Дальше двигать её я не рискую.
А в её глазах, когда мы спускались потом по лестнице, я замечаю вместо прежней легкомысленной весёлости какую-то серьёзную задумчивость.
Хождение по магазинам на Тверской и Кузнецком мосту заняло у нас не час и не полтора, а целый день, так что к себе домой я возвращаюсь уже тогда, когда отчим заканчивал ужин. Объяснив ему, со ссылкой на Улю, причины своей неявки, я вынужден был дать ему согласие провести с ним весь завтрашний день. А он на мой вопрос, как быть с посещением воинских присутствий, ответил, что придётся отложить это на следующую неделю.
Итак, всю субботу мне пришлось провести на службе у отчима, то в качестве секретаря …делая какие-то диктуемые мне им записи, то в качестве курьера отвозя по разным адресам деловые бумаги. С утра он говорил, что если успеет, то сегодня же вечером уедет на дачу, а уж сопровождать туда в воскресенье Елизавету Андреевну придётся м
— Не правда ли, забавно было? – спрашивает она меня на выходе из сада.
— Забавно, да ещё как! – охотно соглашаюсь я.
Проводив её до дома, бегу к себе в надежде довести до желаемого конца «беседу» с Улей. И когда она открывает мне дверь после моего звонка, кидаюсь к ней, чтобы обнять её. Но она, испуганно отпрянув, прислоняет палец к губам и, кивнув головой в глубину квартиры, говорит:
— Николай Иванович уже поужинал и у себя сейчас. Просил зайти. А вы сами-то кушать будете? Готовить вам?
Из своего кабинета в коридор выходит отчим и сообщает, что ему не удалось закончить свои дела таким образом, чтобы засветло добраться до дачи, и поэтому он поедет туда завтра вместе со мной и Елизаветой Андреевной.
— Но это ещё не всё. В понедельник я рассчитываю опять воспользоваться твоей помощью.
В воскресенье на даче был полный сбор, а вечером, как сообщила хозяйка, ожидается заселение пяти комнат на верху соседнего кирпичного дома, в полуподвале которого живёт семья управляющего, некой дамой с тремя детьми. Другой новостью стала установка четырёх беседок в некотором удалении от усадьбы. Об этом мне с радостью сообщили Вера с Олей, а потом и Надя с Катей. Но воспользоваться их намёками посетить с ними сии места отдохновения не пришлось из-за общей суеты, в которой меня вечно кто-то о чём-то просил. Зато мне никакого труда не стоило их уговорить ни в коем случае не оставлять без своего внимания любую попытку Жоры уединиться со своей невестой.
И ещё мне удалось внушить мамуле мысль, что не гоже после недельной разлуки вот так просто отпускать мужа в пыльную и жаркую Москву, и она стала уговаривать его отказаться от этого намерения и остаться на ночь здесь. К моему удивлению, категорически воспротивилась отъезду своего мужа и Татьяна Николаевна. Окончательно уговорить и того и другого удалось хозяину и моему брату, обещавшим завтра рано утром доставить их на пролётке к поезду на станцию Гривно. На мой вопрос, какой у него в этом интерес, Жора ответил:
— Видишь ли, у тётушки только неделю назад кончилась менструация, после чего наступает самый благоприятный для беременности период – почитай об этом в арабских сказках «Тысяча и одна ночь». А Татьяна Николаевна, как она мне призналась, не имела с Алексеем Ивановичем близости уже чуть ли не месяц. И если вдруг что-то с ней случится в результате наших с тобой (да, да, она поведала мне и об этом!) забав, то у него возникнут естественные подозрения, кто же это так постарался вместо него. А чтобы этого не произошло, ей следует непременно заставить его сегодня отметиться у себя, оставить след в её кассе… Понял?
Сам Жора тоже не поехал в Москву, объясняя это так:
— Мне следует заняться деталями предстоящей свадьбы, в том числе поездить с Марией Александровной по окрестным церквам и выбрать ту, где будет совершено венчание.
— Ты и за ней собираешься приволочиться, а не только за Ликой?
— Одно другому не мешает.
Таким вот образом уезжать сегодня вечером предстояло только мне и моей будущей невестке. Жора и провожал нас до Подольска. В вечернем воскресном поезде, следующем на Москву было тесно и душно, и мы почти всю дорогу молчали. Мало говорили и в трамвае. Проводив девушку до дома, я тороплюсь к себе, предвкушая, как изумится Ульяна тому, что я один, без отчима.
Так и выходит. Уля действительно удивляется, но и не скрывает радости. Прислуживая мне за ужином, она не очень-то противится моим приставаниям, а если и увёртывается от них, то с каким-то вызывающим смехом.
— Знаешь, о чём я мечтаю, — спрашиваю я её, в очередной раз обхватывая за мощный торс и прижимаясь к нему для поцелуя.
— Откуда же мне знать, что на уме у барина?
— Наверно думаешь, что вот сейчас возьмёт за руку и попросит проводить до его постели?
— А что, разве не к тому дело клоните?
— Не совсем… Моя кровать узкая, да и надоела мне… Не устроиться ли нам по-барски, в постели родителей?..
— Как можно?.. Да и вообще, я ни о чём таком не думала… Побаловались малость, и хватит… Идите спать к себе, а я к себе…
— Нет уж!.. Когда ещё такой случай представится?.. Поспать в шикарной родительской постели!..
— Ну, уж если вам это так сильно хочется, то я вам сейчас её разберу… Идите пока в ванну умываться…
Я так и делаю. Но когда прихожу оттуда в родительскую спальню, вижу, что постель разобрана, но Ули нигде нет. Раздеваюсь и иду на кухню и не обнаружив её там, — к ней в каморку. Зажигаю свет… Так и есть: она свернувшись комочком лежит под одеялом на своём топчане.
— Ты чего тут делаешь? – удивлённо спрашиваю я и пытаюсь сдёрнуть одеяло.
Но у меня это никак не получается.
— Умоляю вас… — доносится до меня её глухой голос из-под одеяла. – Зачем всё это?.. Идите спать…
— Как бы не так! – отвечаю я. – Одному, без тебя мне сна не видеть.
И шарю по одеялу в поисках места, где оно было бы не так плотно подоткано под неё. Наконец, нахожу – в ногах, просовываю туда руку, приподнимаю вверх край одеяла, а вслед за ним и край её ночной рубашки. Но так как она лежит на боку, повернувшись спиной ко мне и поджав под себя колени, мне удаётся обнажить только часть её голеней. Пробую пристроиться рядом с ней, но и это не получается: не позволяет её зад, оттопыренный к самому краю чрезмерно узкой кушетки. Тогда я хватаю за бедро и тащу его на себя. Причём с такой силой, что она опрокидывается на спину и сваливается на пол. Не давая ей опомниться, я усаживаюсь рядом с ней, обнимаю за шею, запускаю одну руку под верх рубашки и накрываю ладонью мякоть груди, а другую запускаю под подол рубашки.
Поражённая таким афронтом, Уля в свою очередь пробует сопротивляться, старается схватить меня за кисти рук, вертит из стороны в сторону головой, уклоняясь от поцелуев, но делает это не настолько энергично, чтобы помешать мне.
— Ну ладно, ладно, — наконец произносит она. – Идите к себе… Подождите меня там…
— Где там? – спрашиваю я, не торопясь подниматься с пола и освобождать её от своих объятий.
— Где, где? – нарочито ворчливо говорит Уля. – Куда вы меня давеча приглашали? Уже запамятовали?… Так и про меня завтра же забудете!…
— А ты постарайся запомниться мне… Ладно?
Я целую её, поднимаюсь и протягиваю ей руку. Она берётся за неё, приподнимается, опускает задранный подол, садится на кушетку и — я вижу, как озорно засверкали её глаза, — предлагает:
— А может здесь как-нибудь?
— Здесь и как-нибудь …ты будешь со своим женихом, — отвечаю я, смеясь. — А со мной давай как…
— Ну да, как с барином, — весело подхватывает она. – А раз с барином, так по-барски!.. Идите и ждите!.. Я сейчас…
Возвратившись в родительскую спальню, я выключаю верхний свет, зажигаю лампу на прикроватной тумбе, раздеваюсь, залезаю под простыни и вытягиваюсь в предвкушении предстоящей встречи. Ждать приходится недолго. Уля стучится в дверь и спрашивает:
— К вам можно, барин?
— Входи, входи! – нетерпеливо отвечаю я, и, выпроставшись из под простыней, протягиваю к ней руки.
Она подходит и, продолжая разыгрывать роль покорной служанки, кланяется и снова спрашивает:
— Что барину будет угодно?
— А чтобы ты скорее разделила с ним это ложе, — отвечаю я, несколько подыгрывая ей. – Но только предварительно сбрось с себя рубашку…
— А это зачем?
Этот вопрос она задаёт не сразу, а вначале выключив свет, а потому уже взгромоздившись на постель и прижавшись своим лицом к моему. Я поворачиваюсь к ней, и мы долго и нежно целуемся. Как-то так выходит, что она поворачивается на спину и я, оказавшись возлежащим на ней, просовываю под себя руку и задираю ей подол, после чего взявшись за свой хоботок, пробую дать ему нужное направление. Но так как тыкаю им не туда, куда надо, прошу:
— Ну помоги же мне, Уля!.. Пожалуйста!..
— Ну вот, сам не может, а лезет! – деланно ворчит она. – Где там ваш струмент?
Она просовывает под меня свою руку, и я чувствую, как её пальцы берутся за мой «струмент» и направляют его в нечто мягкое и влажное. Я поддаю им вперёд, толкаю ещё и ещё и ощущаю, как перед ним раздвигаются стенки её нутра. Но не настолько широко, как это было с беременной Дусей, женой управляющего или тётушкой, а лишь самую малость и довольно упруго, отчего какая-то неизъяснимая сладость переполняет меня. Я начинаю бешено дёргаться и затихаю лишь после того, как выпрыскиваю в неё всё, что во мне накопилось за эти несколько дней.
Уля обнимает меня и шепчет на ухо:
— Всё, что ли?
Я продолжаю теперь уже неторопливые движения взад и вперёд, но не ощущая уже никакой упругости ни в своём «струменте», ни в том, к чему он только что так до боли сладостно касался.
— Вроде бы, всё, — признаюсь я.
Но вспомнив явное недовольство, проявленное тётушкой в подобной же ситуации, спрашиваю:
— А что может быть ещё?.. Скажи мне…
Она крепко обнимает и часто-часто целует меня, после чего со смехом говорит:
— Да что сказать-то?.. Подивиться только можно!.. Ведь я не принимала вас всерьёз, думала – мальчик вы… А вышло вон как!.. Вы. оказывается, не только кое-что знаете, но и кое-что умеете!.. Молодец, да и только!.. Хоть и маленький…
— А у Жоры намного больше? – осмеливаюсь поинтересоваться я.
— А вы как думаете?
— А у Николая Ивановича?
— Причём тут Николай Иванович? — Уля резко отталкивает меня и отстраняется, так что я сваливаюсь с неё на простынь. – Вы думаете, что если я позволила баричу побаловаться со мною, то и барину в том отказу нет?
— Ничего такого я, Уля, не думаю. Просто хотелось бы быстрее подрасти, чтобы ни в чём не уступать никому…
— Да уж, небось, так и будет!
Она поворачивается на бок и, облокотившись одной рукой, склоняется надо мной.
— Поцелуй меня, пожалуйста! – прошу я, беря её за плечи и притягивая к себе.
— Разве такому красивому баричу можно в чём-нибудь отказать? — отвечает она и с явным удовольствием покрывает поцелуями мои глаза, щёки, губы.
— Довольны? – спрашивает она некоторое время спустя, отстраняясь от меня. – Может теперь поспим?
— Как бы не так! – отвечаю я, в свою очередь приподнимаясь, опрокидывая её на спину и возобновляя поцелуи.
Обе мои ладони при этом заняты тем, что усиленно мнут через ткань рубашки мякоти её грудей, затем одна из них пробует проникнуть за пазуху, а другая – под подол. Но у первой это не получается из-за слишком высокого и узкого выреза. Зато второй не было никаких препятствий ни в поглаживании кожи на внутренней стороне ляжек, ни в чём другом. Сомнений в том, что Уля готова снова принять в себя мой снаряд, у меня и раньше не было, а теперь я ощутил это своими собственными пальцами. Но вот неуверенность в собственных силах оставалась.
— А не хочешь ли ты убедиться, как там мой мальчик-с-пальчик? – говорю я, овладевая одной из её ладоней и направляя её к низу своего живота. – Как ты его называешь? Струмент?
— Ну, — говорит она и дотрагивается до предмета, о коем я завёл речь.
— Что ну? – переспрашиваю я. – Можно мне его ещё раз приделать к твоей кисе? Или как это там у вас называется?
— У нас по-разному, — уклончиво произносит она, не переставая поглаживать то, что возлежало у неё на ладони.
— Так как?
Вместо ответа она снова наклоняется надо мной, опять часто-часто целует и, как бы приглашая к определённым действиям, молча ложится на спину. Я тут же взбираюсь на неё и через несколько мгновений, на сей раз уже без её помощи, вывожу своего бойца на арену битвы, на ринг.
Он, этот ринг, на сей раз оказывается не таким тесным, как в первый раз, а боец, в свою очередь, не так напряжён, и потому в его движениях вместо прежней порывистости и стремительности я с некоторым удивлением обнаруживаю какую-то размеренность и неторопливость. Мало того, удары его мне кажутся разнообразнее, а временами и более глубокими, что заставляет мою соперницу непроизвольно вздрагивать, напрягаться, теснее сжимать свои объятия и издавать какие-то глухие гортанные звуки.
Наконец, всё тело её сотрясают судороги, она начинает ахать и охать, а весь ринг заполняется влагой. Я теряю, было, ощущение прикосновения к его ограждениям и подумываю уже о том, что наверно пора выходить наружу, как вдруг обнаруживаю, что, продолжаю тыкать не в сплошной мокрой пустоте, а в какой-то момент каждого моего движения создаётся какое-то острое ощущение, будто моему пробойнику приходится проходить сквозь нечто кольцеобразное, отчего ему в какой-то его части (надо будет обязательно посмотреть в атласе, что это такое) становится как-то болезненно, а сам он становится необыкновенно напряжённым и, кажется, малость увеличивается в размере. Это ощущение настолько меня переполняет, что я снова ощущаю, как опять что-то закипает в моих жилах, как к причиндалам приливает кровь и, наконец, наступает пароксизм какого-то исступления, сопровождаемый новыми вспрысками, которые, правда, длятся гораздо короче, но сопровождаются таким обильным встречным излиянием, что мой боец едва не тонет в этом пенистом потоке и, подавшись в очередной раз назад, оказывается за пределами места сражения.
Обессиленный, но страшно довольный, я сваливаюсь с Ульяны, пристраиваюсь у её бока и засыпаю мёртвым сном. И просыпаюсь только поздним утром оттого, что она будит меня:
— Завтрак готов, барин. Пора вставать. Вам уже звонил Николай Иванович, он уже в Москве и ждёт вас. И Елизавета Андреевна дважды уже спрашивала, встали ли вы. Что ей от вас нужно? Не кажется ли вам, что она тоже глаз на вас положила? Вот надо же… Замуж ещё не успела выйти, а уже…
— Ей есть с кого пример брать, — говорю я, выскакивая из постели и устремляясь к Уле, чтобы обнять и поцеловать её.
— Если вы это про меня, то сильно ошибаетесь, — сердито говорит она, решительно избегая моих ласк, — Я не невеста вашего брата.
— Ну да, — смеюсь я, — не невеста, а всего лишь горничная, но любящая его.
— Кто это вам сказал?
— А разве нет?
— Теперь нет…
И уходит, бросив на меня через плечо озорной взгляд.
За завтраком я продолжаю свой допрос:
— Так кого же ты теперь любишь? Признавайся!
— Вы же знаете, у меня есть жених.
— Ну да, жених. Но мне кажется, что этого мало…
— Это вам кажется, многолюбам!
— И всё же… А я могу рассчитывать на твою благосклонность?
Вместо ответа Уля устремляется зачем-то на кухню, а когда возвращается, то, как бы …между прочим, сообщает:
— Николай Иванович говорил, что в августе собирается взять отпуск и тогда переедет к вам на дачу, так что надобности тут во мне особой не будет, и тогда мне ничего не останется, как тоже съехать туда…
— Вот здорово, — отвечаю я. – Жаль только, что комнату для тебя приготовили не рядом с моей, а между родительской и Катиной…
— Какая разница, — говорит она.
— Разница большая: не надо будет ходить друг к другу через весь коридор.
— Это ещё зачем?
— Да мало ли зачем? Что нам нечем будет заняться?
— Если я только не выйду к этому времени замуж! – вносит она поправку в мои планы насчёт неё. – Тогда мне придётся уволиться от вас.
Нашу беседу и мой завтрак прерывает телефонный звонок. Николай Петрович уже с нетерпением ждёт меня. И мне приходится поспешно покинуть квартиру.