Фуэнцио-развратник решил во что бы то ни стало отыметь дантиста… И под предлогом того, что у него от швабры Зонни разболелись зубы, возник он у нее… Она же, все еще оголодавшая, встретила его "с распростертыми объятьями" и усадила в кресло.
Мягко-теплые, сексуальные пальцы юноши оказались у нее под халатиком и тало смело ласкать внутреннюю поверхность ее ляжек и ягодицы, лишь слегка забираясь под трусики… У Гизелы тело сразу сделалось мягкое-мягкое, как глина и она повалилась вместе с ним на кресло и гладила его лицо, и теребила его волосы и целовала его в плечи… И, не торопясь особо, Фуэнцио расстегнул ее халатик, но не снял его (его возбуждало делать это в халатике), расстегнул и лифчик, стал ласкать пальцами ее соски, а ладонями — ее груди и живот. И вот "первые" пальцы уже проникли к ней глубоко под трусики и стали ласкать те места, к которым Эрик прикладывает лишь член свой половой. А губы и язык итальянца заходили по ее губам, щекам и шее. Разве могла бедная Гизела устоять против этого?.. Всее тело покрылось мурашками; она застонала, ползая на нем, а мускулы ее рук и ног непроизвольно сокращались. Она торопила его движениями и словами "да" и "еще". Она с трудом удерживалась, чтобы не дать Гизелу.
Но противный юноша только на это и рассчитывал: он ласкал языком ее уши и мочки и целовал в брови (очень страс

> Фуэнцио потом всадил в нее и долго-долго драл. И при каждой его фрикции Гизела кончала, кончала, кончала! И вся извелась оттого, что оргазмов у нее было столько, сколько фрикций сделал Фуэнцио. А под ор она кончала действительно двойным концом: сладко и долго. Она ни о чем не думала, потому что не могла: она забыла все на свете, лишь одно неземное блаженство завладело всеми ее мыслями, каждым нервом ее тела.